Накануне ожидаемого обмена пленными между Киевом и Москвой жены крымских татар, которых годами по чудовищным обвинениям удерживают в российских тюрьмах, рассказали НВ о своей жизни.

Майе Мустафаева, домохозяйка, 32 года
Моему мужу Серверу 33 года, мы живем в Бахчисарае, и до ареста он работал управляющим сети пекарен Дольче в Крыму. Я хорошо помню то утро 21 мая 2018 года, когда к нам нагрянули с обыском.

Это был вторник, один из дней святого для нас, мусульман, месяца Рамазан. В этот месяц мы постимся днем, а ночью принимаем пищу, молимся, общаемся с семьей и друзьями. Было 6 утра, и мы только недавно легли. Силовики перескочили забор, ворвались в дом, вручили моему мужу в руки постановление, и начался обыск. За пару часов они перевернули в доме все, даже детские игрушки прощупывали, забрали все средства связи, а потом Сервера увезли. С того времени он постоянно находится в СИЗО, вначале в симферопольском, а теперь, уже два месяца, в Ростове-на-Дону. Как и других арестантов из нашего народа, его обвиняют в терроризме и насильственном захвате власти.
У нас четверо детей, старшему сыну восемь лет, и он не понимает, за что забрали его отца. А я не могу ему сказать, он видит новости по телевизору, задает нам вопросы, — а что я ему отвечу? Нашей младшей дочери два года, я не могу оставлять ее часто, поэтому на свидания к Серверу раз в два месяца мы ездим по очереди — то я, то его родители.

Свидания — это два часа телефонных разговоров через стекло с прослушкой. Говорить на родном языке запрещают, связь плохая. И в СИЗО, и на суде Сервер держится молодцом и заряжает меня своей энергией и твердостью, но я переживаю за его здоровье. У него постоянный сухой кашель и портится зрение. В камере, где он сидит с двенадцатью другими заключенными, маленькое окошко почти под потолком, свет не попадает внутрь. Они стирают вещи и сушат там же. В камере постоянно влажно и холодно.

Кормят их плохо, а передавать витамины или домашнюю еду нельзя, только растворимые каши и лапшу. Для лечения в ростовском СИЗО от всех болезней только ибупрофен. А еще везде тараканы, даже в окошко для передач заползают, когда оставляешь продукты.
Нам очень помогают наши соседи, наша сельская община. Никто не верит в эти абсурдные обвинения. Каждый старается чем‑то помочь, приносят продукты, стараются поддержать, я очень чувствую эту поддержку. В дождь, холод — не важно, почти сто человек всегда приходили на суды в Крыму, и сейчас в Ростов со мной ездят 30−50 человек каждый раз. Весь народ скидывается деньгами, это огромные расходы на поездки и организацию.

Сервер всегда был заметным и достойным человеком. Он один из первых помогал семьям, чьих отцов арестовывали в предыдущие годы. У нас такой народ, мы многое вытерпели и друг за дружку стоим.

Верю ли я в обмены и оправдательное заключение суда? Уже прошло два обмена, и мы не очень на них надеемся. Но мы знаем, что на все воля Всевышнего и освобождение точно случится, потому что мой муж не террорист.

Мы не оставим Крым. Еще до ареста Сервера мы обсуждали такую возможность и решили остаться. Мы будем жить здесь, на своей земле, куда так долго и трудно возвращались наши родители, где будут жить наши дети. Это наше однозначное решение.

Мерьем Куку, преподавательница английского языка, 37 лет
По образованию мой муж Эмир-Усеин Куку менеджер-экономист, всегда работал по специальности. А в последние годы был инспектором центра информационного и материально-технического обеспечения Ялтинской мэрии. Но он не был госчиновником, это не госслужба. Еще у него незаконченное высшее юридическое образование, и он входил в Крымскую контактную группу по правам человека.
В Кореизе, да и во всей Ялте, он был известен своей активностью, отзывчивостью. Если нужна была какая-то помощь на мероприятиях, всегда был в первых рядах. К нему обращались за советом, если речь шла о каких-то вопросах экономики либо торговли.

Впервые сотрудники российских спецслужб пришли к нему на работу в 2014-м. Свой визит объяснили тем, что кого ни спроси, все об Эмире-Усеине Куку и говорят. Вот и зашли познакомиться. А времена тогда были тревожные, страшные.
В апреле 2015-го моего мужа, когда он утром шел на работу, пытались похитить. На остановке общественного транспорта неизвестные оглушили его ударами по голове и попытались затолкать в свой автомобиль. Но поскольку это привлекло внимание людей, Эмира-Усеина привезли домой. И всю дорогу его с бранью избивали, отчего сильно пострадала левая сторона тела.

Все закончилось обыском дома силами спецназа. Это была какая-то сцена из голливудского боевика. Словно задерживают какого-то крупного преступника, а не интеллигента в очках. Тогда мужа оставили в покое. Разве что нам нужно было ходить на допросы.

А утром 11 февраля 2016-го, сломав дверь, в наш дом снова вломился вооруженный спецотряд. Не разрешив совершить утренний намаз, они уложили Эмира-Усеина на пол и провели повторный обыск. Вплоть до разборки дивана и мебели, не побрезговав ни мусорным ведром, ни корзиной для белья, ни морозильной камерой, ни крупами. Но взяли с собой только ноутбук и несколько книг. Последние позже вернули. А мужа в тот же день арестовали, заявив: «Вечером вы офонареете».

В результате мужа обвинили в причастности к террористической организации и попытке насильственного захвата власти. Я вместе с двумя нашими маленькими детьми, его мамой и братом ездили на апелляционные заседания, лишь бы его увидеть. Потому что все эти суды — абсолютная формальность. Вплоть до последнего суда с вынесением приговора. В ноябре 2019-го супруга приговорили к 12 годам колонии строгого режима.

Свое сорокалетие в 2016-м Эмир-Усеин встретил в тюрьме. А месяц назад его и еще двоих фигурантов ялтинской группы так называемого дела Хизб ут-Тахрир этапировали в Новочеркасск Ростовской области. Это именно та тюрьма, где в 2014—2016 годах удерживали Надежду Савченко. Мой муж находится в одиночной камере. Хмурое, жуткое место.
Неделю назад вместе со старшим сыном ездила к нему на свидание. Эмир-Усеин выглядит удовлетворительно, но об условиях содержания и о судебном процессе на свиданиях говорить запрещено. Сказал только, что не холодно и что сидит один. Свидания только раз в месяц.

После ареста мужа, в течение четырех лет соотечественники относятся к нам с большим сочувствием, расспрашивают и всячески поддерживают.

Конечно, надеемся, что, возможно, будет пересмотр обвинительной статьи, потому что это просто абсурд. Смотришь на приговоры, вынесенные крымским активистам, и удивляешься, насколько положительных и видных людей оболгали, оклеветали, а потом присудили сумасшедшие, страшные сроки. Но, как говорят наши адвокаты, на все эти экстремистские статьи в РФ выделяется огромный бюджет, и его нужно освоить.

Очень надеюсь, что наша семья будет вместе. И для нас крымская родина очень важна. Ведь Эмир-Усеин — сын известного участника национального движения крымских татар Кемала Куку. А любовь к Крыму мы впитали с молоком матери. И это не просто слова.

Мумине Салиева, экономист, правозащитница, координатор проекта Крымское детство, 34 года
С моим супругом и отцом наших четверых детей Сейраном Салиевым мы познакомились еще в студенческие годы, когда учились в университете. Он — на филологическом, а я — на экономическом факультете.

Сейран был знатоком истории, владел крымскотатарским, русским, английским и турецким языками, работал экскурсоводом. Также он обучал крымскотатарских детей арабскому языку: священная книга мусульман — Коран — написана именно на нем.

Он вел волонтерскую работу, собирал средства на лечение онкобольных детей. Уже после ареста Сейрана к нам в дом приезжали незнакомые мне крымчане и благодарили за оказанную им помощь.

Я же занималась научной работой, писала диссертацию по экономике.
Все изменила весна 2014-го.

На полуострове начались репрессии и преследования активных жителей, в том числе крымских татар. Людей похищали, а позже находили их изувеченные тела.
Поскольку об этом нельзя было молчать, а профессиональных журналистов российская власть выдворила из Крыма, функцию гражданских журналистов, юристов и правозащитников на себя взяли активные крымчане, ставшие ядром общественного движения Крымская солидарность. Среди них были Сейран и я.

Ранним утром 11 октября 2017-го, после череды сфабрикованных против мужа дел по административным правонарушениям, российские силовики провели в нашем доме в Бахчисарае жуткий обыск. В поисках так называемого оружия, которым они считают религиозную литературу, перевернули весь дом. Искали даже в детских книгах и в моих статьях по экономике. По большому счету ничего не нашли, но Сейрана арестовали.

Ему инкриминируется уголовная статья Участие в деятельности террористической организации, предусматривающая до 20 лет тюрьмы. А позже добавили еще два сфабрикованных уголовных обвинения.

Почти два года супруг находился в симферопольской тюрьме, а потом его этапировали в Ростов-на-Дону. Там судебные процессы по существу перед вынесением приговора проходят в открытом режиме. Поэтому жены, мамы, отцы и дети политзаключенных крымчан вынуждены преодолевать 700 км, чтобы хоть на суде увидеть близких.

Свиданий с супругом мне не разрешали полтора года. Сейчас свидания дважды в месяц.
Наш 12-летний сын помогает в воспитании младших сестер, а девочки помогают мне по дому. Когда в наш дом постучала беда, супруг просил, чтобы я на элементарном уровне все объяснила детям. К моей большой радости, малыши очень стойко все восприняли. Главным образом благодаря народной поддержке. Ведь они видят, что дом переполнен гостями, которые поддерживают нас, а их папа — герой.

Арест Сейрана подтолкнул меня к созданию проекта Крымское детство, опекающего 170 детей, отцы которых арестованы, 10 из них родились после арестов отцов. Преимущественно это реабилитационная работа с детьми, мы проводим экскурсии, мастер-классы, психологические тренинги, чтобы эти малыши ощутили краски детства.

Недавно адвокат мужа передал письмо, в котором Сейран попросил узнать у детей, какой подарок они хотят, чтобы я им купила. Девочки попросили какие-то куклы, игрушки. А сын несколько раз отмахнулся, сказав, что ему ничего не надо. Я уже в шутку спросила:

— Что, неужели iPhone X?

А он ответил:

— Я так хочу, чтобы папа вернулся.

Алие Эмирусеинова, администратор в медицинском центре, 37 лет
После окончания крымской школы мой Рустем поступил на исторический факультет Стамбульского университета. Через некоторое время по семейным обстоятельствам вернулся и начал заниматься торговлей — привозил верхнюю одежду из Турции.

У нас трое детей. Старшему сыну уже 16, девочкам 12 и 9 лет. Свое сорокалетие Рустем встретил в СИЗО Симферополя.

Сейчас в Ростове-на-Дону проходят судебные заседания, разбирают материалы дела, по которому приходит Рустем. Сдержать какие-то эмоции очень сложно — первая фраза была о том, что по нашему адресу была зарегистрирована ячейка террористической организации. Это ложь и абсурд. Я заявила, что это ложь, и тогда судья сделал мне предупреждение и сказал, чтобы я не нарушала судебный процесс. Это полный абсурд.
В прошлый приезд мне не дали разрешения на свидание. Теперь мы планируем поехать 26 февраля на следующее судебное заседание и очень надеемся, что нам дадут разрешение хотя бы на полутора- или двухчасовое свидание.

Муж держится достойно, он прекрасно понимает, что вины его нет. Он отстаивает свою невиновность и всегда улыбается. Он бодр, настроен на позитив и даже меня заряжает энергией. У меня вырастают крылья, когда вижу, как держится мой супруг.

Больше десяти месяцев Рустем содержался в Симферопольском СИЗО в небольшой камере с койками в два этажа. Там постоянно находилось около 20−22 человек. Чистой воды нет, очень холодно. Их выводили на прогулки на какой-то верхний этаж, и они все это время вообще не видели неба и солнца. Плюс к этому очень скудный набор продуктов, которые можно передавать в Симферопольское СИЗО. Молочных продуктов там нет. А ту еду, что давали, есть невозможно.

Его забрали, когда он был абсолютно здоров, а теперь у него проблемы с пищеварением, верхних зубов практически не осталось.
Когда его переводили из Симферополя в Краснодар, чтобы потом доставить в Ростов, он 12 часов ехал в «стакане» — это специальное отделение в автозаке шириной 50 см с небольшими отверстиями для воздуха. А вес моего мужа 100 кг. Через неделю из Краснодара его так же перевезли в Ростовское СИЗО.

Когда его задержали, у детей был просто шок. Им непросто, они ходят в школу, общаются с одноклассниками, и при этом, представьте, их отца обвиняют в терроризме.

Меня очень поддерживает семья, наш народ. В первые минуты обыска большое количество людей пришло к нашему дому, на улице стояли и говорили: вы не одни. В культуре нашего народа это заложено — если твоему соседу или брату тяжело, ты должен бежать и помогать ему, в первую очередь морально. Потом ко мне приезжали люди, с которыми мы вообще не были знакомы, они говорили: мы с вами, мы вас поддерживаем, мы читаем за вас молитвы.

И дети не замкнулись в себе, они ждут отца, верят, они говорят: наш отец герой, мы молимся Богу и знаем, что наш отец может в любое время открыть двери и войти в дом.
Я — администратор медицинской клиники, нахожусь все время среди людей и вижу, что отношение ко мне за этот год не изменилось. Иногда даже чувствую, что и у людей других конфессий какое-то неудобство по отношению ко мне, им неудобно за то, что власть такие вещи делает.

Разговор об обмене очень расплывчат, потому мы не строим каких-либо планов сейчас, надежд на российское правосудие тоже практически нет. Сейчас мы боремся за то, чтобы доказать, что вины наших мужчин в этом деле нет.


https://nv.ua/ukraine/events/krymskie-tatary-nezakonnye-zaderzhaniya-i-repressii-foto-novosti-ukrainy-50069966.html?fbclid=IwAR34AKNQ17urshSgHV3UAp65JmcWSJFGtw9IYbVSIydKa_Fbhp_cfNV_fz0

1 1 1 1 1 1 1 1 1 1 Рейтинг 5.00 (2 голосов)